Август. Карелия. Воздух русского севера встретил, словно теплота в груди от возвращения в отчий дом. И как же хочется, не щурясь, смело глядеть на румяный, словно ланита славянской девицы, свет солнца на заре нового дня. Не дрогнувшим голосом, в одинокой тишине, поделиться с этим пламенем Ярила откровенностью, которую отродясь никому не доверял: наконечники этих изумрудных сосен - мечи братьев моих. Отец родной глядит на меня бездонными глазами неба… А мать моя - та журчащая средь берез река. Ей много веков, скольких она видела за эти годы… Но буйные белесые брызги ее все те же. Те, юные, которыми когда-то очаровался отец. И все это - мое. Моя родина. Моя семья. Моя любовь и моя жертва. Отрада, которая вселяет в душу отчаянное бесстрашие, с которым, не дрогнув, идешь в бой, защищая родное. И если хоть кто-нибудь посмел бы дать мне выбор - умереть или покинуть родную страну, - я бы бросилась со скал в пропасть, нежели покинула бы просторы, на которых была рождена. Нога вновь ступает на мертвую, усопшую в тлетворных слезах землю Сандармоха. Воспоминания об этом месте в минувшем году, подобно гнойной и незатянувшейся ране, невольно выплескиваются буйными волнами наружу, рассекая не заживший порез. Это урочище не дышит. В нем ничего не меняется с годами. Только вот чувства при виде пепелища нескончаемого горя все те же: заставляющие душить в нутре подступающие слезы, глотать ком отчаяния, вставшего поперек, в горле. Глядя на одного из нескончаемых жертв бесчинного уничтожения невинных людей, вслух гадали, как же несчастный оказался приставленным к дулу. Предположения оборвал подошедший мужчина: «Нет…Этот не был в Соловках. С ним все было быстро: привезли и почти сразу убили». После этих слов на душе осел тяжкий тлен сочувствия и сопричастности. Мы разминулись. Каждый ушел по разным сторонам некоего полигона лжесвидетельства, смерти и ангедонии. Спустя вязко текущий час хождения средь крестов, с которых тягостным и созидательным взглядом наблюдали за нами тысячи оч репрессированных, вновь завидела того мужчину: ссутулившись, он нависал над стелой. Столб ее почернел от нещадных, плеткой хлеставших октябрьских дождей. Его гниль словно скорбит вместе с лицами на фотографиях, в глазах которых затухает сознание, что скоро настанет безбрежная тьма. В них не горит агония страха и желания кричать о своей чистой верности родине. Все жгущие горло, порывающиеся наружу запальчивые слова, подобно тонущему, терзали нестерпимой и тернистой мукой душу, но резко оборвались, захлебнувшись: сознание щелкнуло, подобно курку, которому суждено выпустить на волю горящую в ледяном дуле пулю, что все слова бессмысленны. Никто здесь не услышит даже самый громкий и пронзительный крик. Вопль может означать лишь тонкую веревку, которую с каждым неосторожным словом перетирают все охотнее востро наточенным ножом, приближая дерзнувшего к точке невозврата. Какая-то чуждая изнурительная страсть узнать об этом месте больше, невзирая на то, что это принесет лишь боль и тяжкую думу, которая будет терзать по ночам, толкает подойти к мужчине и расспросить… Он выпрямляется, глядя в упор на меня, и начинает повествовать: каждое его слово ложится в сознание, течет по венам, как удар метронома, поминающий каждого усопшего в Сандармохе. -В ночь убивали до двухсот-трехсот человек. Всего было четыре палача, сменяющих друг друга. Стреляли с 34-го по 41-й год. В основном по осени и зиме. Тогда Сандармох не был лесом: это был пустырь, песчаный карьер. Лесхоз засадил это место соснами лишь в 60-х годах. И его не звали «урочищем» или «кладбищем», имя ему было простой спецобъект или хозяйство. -А вы, случайно, не знаете, где именно было место расстрела? Тут мужчина указывает рукой на небольшую нишу у дерева, по левую сторону от себя: -Вот прямо здесь и убивали. Буквально мы сейчас стоим на этом месте. Видите эти ямы? Оглядываю местность. Почти вся она неровна, испещрена заросшими травой пустошами разной формы и глубины. Вновь встречаемся с мужчиной взглядом: -Каждая такая яма предназначена для расстрела людей от 2-х до 130-и человек. И около каждой стоит стела. Если видите монументальный столб, значит под ним убивали людей. Опускаю взгляд вниз. Ноги немеют и дрожат в легкой судороге: тихо и незаметно подступает холодным ужасом осознание, что сейчас мы стоим на телах, когда-то отяжеленных свинцом и облитых кровью, истлевших до костей черепа, сокрытых слоем земли с изумрудной травой. Только сейчас замечаю, что каждая яма обложена по диаметру камнями, словно в безмолвной просьбе не ступать, не тревожить, не давить на пронзенную болью рану России, в глубине которой стонут, корежась, безвольные тела детей Отчизны. -Все фотографии развешаны наугад. Это не означает, что люди убиты именно в той яме, около которой стоит столб с их изображением. Тут, - он обводит руками территорию около нас, - на участке, где массовое расположение могил, захоронено около семи тысяч. На мгновения его голос стихает, он оборачивается на стелу, у которой стоял, указывает рукой на четыре фотографии: -Вот это - сборная Карелии по боксу: тренер, тяжеловес, бойцы среднего и легкого веса. Всю команду расстреляли за то, что были финнами. Этого - первым, этого - вторым, и дальше... - Он пробегает пальцами по лицам убитых снизу вверх. - Вообще, репрессировали произвольно, кого попало. Например, был план - сто финнов - их взяли и убили. А во время войны, когда финские солдаты строили укрепления, никто даже не знал, что это место убийства. Он понижает голос, шепчет едва различимо, словно не хочет, чтобы те, кто упокоен под нашими ногами, услышали: -Перед расстрелом людей опаивали (во время вывоза останков при них находили бутылки и стаканы), живьем сгоняли в ямы и уничтожали. Только при раскопках 97-го года узнавали, кто убит. По останкам черепов приблизительно выясняли, сколько мужчин, а сколько - женщин. В думах, как мина у груди, взрывается что-то, погасившее живой огонь возбуждения, погрузив в скорбь и безмолвную печаль, как под слой разворошенной ударной волной землей… …Дорога уводит все дальше. Сменяются деревья реками, то ласкаемыми жарким солнцем, то укрываемыми кудлатыми облаками, являющими глубинную чернь вод. А перед взором все еще пестрят миллионы лишенных красок лиц с усталыми холодными очами и устами, забывшими улыбку, растрескавшимися, выражающими все несчастье и эллипсизм. Люди уходят. Ночь верною службой, Сны её мук не плодят. Видеться свет голубой, Небо стремится в закат. Рассвет алой кровью течёт, За неё он безумно рад. Под руку нежно берёт, И ведёт дальше в сад. Бледность зимы провожая печально, Устремиться к тропе. Запомнился след нечаянно - Образ в дымном столпе. Люди уходят. Осталась лишь она. С ума те ночи не сводят. В зеркале бледна. Не учила жизнь оставлять всё тихо. Не научилась наслаждаться в одиночестве. Пронесётся день тот лихо, Устанет свет в том благородстве. Не счесть попыток биться в двери, Где не раз её не ждали. Заблудиться в той бы дебри, Где сладок вкус морали. Отравилась бы и вновь, Стремясь к родным и звонким голосам. Только разговор тогда и был последним, Или всё же крайним стал? Вслед за ним Вздрагивать придётся, От смеха их вдали. Отчего же столько боли? Снова она ведётся На силуэты дальние свои. Она любит тебя, жизнь, Только не ведомо, куда так спешишь. Забыла, кажется, как без тебя дышать О, слово, не в пару одиночеству стоящее. По льду не стала та бежать. Тело её лежащее, Воздуха морозного этюд. Смеётся, устремляя к небу взор. Только тени у неё снуют. Расцветают персиком уста, Бред сознания, что выше гор. Она любит тебя, жизнь, Только не ведомо, отчего стала так пуста. Примечания: Ланита - устаревшее обозначение щеки. Тлетворный - гибельный, порождающий тление, оказывающий пагубное воздействие. Ангедония - утрата способности испытывать удовольствие от жизни. Эллипсизм - чувство печали при осознании невозможности увидеть будущее.

Нелегка дорога дальняя. Дорога к истокам. Туда, где небо рождало ослепительный пылкий рассвет, в тяжких своих, медленных потугах умирая тихой зарей.  Свинцовые, истерзанные усталью облака обессилели, не выдержав своей грозовой ноши, пролившись слезами на красавицу-Гардарику. Позарились они своими косыми водяными стрелами на ее очаровательные и вихрящиеся сосновыми ветвями волосы и бархат моховой кожи.  Белое море царапает каменистый берег своими длинными, когтистыми, мертвенно-бледными и пенистыми пальцами. Его брызги словно потеряли счет времени, как прежде ожидая у своих берегов хирдов, хольдов и дренгов, что не успели познать импульса боя.  Белые воды принимали всех их, обессилевших и мертвых, укрывая беспробудным покровом толщи северной воды, смывая с них кровь, стачивая раны. Жадные пальцы моря стервятником настигали камни, скребли о них, захватывая павших воинов.  Так было, так есть, так тому и быть.  …Но воины канули в небытие, нескончаемые ряды берсерков навеки впали в боевой транс, позабыв горячие пены воды.  А те все тоскуют, завывая диким клокочущим ветром, в жгучей обиде своей все цепляясь и цепляясь за берег в надежде вновь почувствовать новую, родную, доблестную кровь.  Так и сидишь у берега на грубом, на подступах поросшем водяникой, камне, наблюдая, как истязают себя в горестной печали волны Гандвика, прерываясь шорохом перекатывающихся осколков породы, как в стонах не то смеха, не то плача.  А дары Аметистового берега подобны слезам, что неловко сорвались, упав на всеобщее обозрение.  Подступаю к возвышению с лихой насыпью рыжеватых камней, над которыми склоняется группа людей. Женщина, стоящая ближе всего, указывает поодаль, советуя искать аметисты дальше, и я прислушиваюсь к ней.  По пути встречаются осколки, из которых узкими жилами сочится фиолетовая нить, но принимаю решение отойти дальше, туда, где почти никого нет.  Ступаю, нависая прямо над бушующим морем, улавливая средь шума брызг слабо хрустящую под ногами ягоду: ее россыпь настолько щедра, что обойти невозможно.  Вдали замечаю двух человек, бьющих зубилами и молотками по внушительному валуну. Они и рассказали, что и когда можно найти здесь: -У вас не аметист. Это флюорит.  Перевожу взгляд на камень в своей ладони,  подобранный в насыпи, к которой шла первоначально. Разочарование ничуть не трогает душу: фиолетовый, едва ли различимый несведущему глазу с аметистом флюорит кажется волшебно красивым творением северной природы.  Тем временем мне продолжают рассказывать: -Вот…Вот это аметист. А это - кварц.  В ладони, протянутой мне, сияет аметист. Вторая же рука очерчивает розоватое пятно кварца в рыжем валуне.  -Ой, а это тоже какой-то камень же… Замечаем тонкую жилку коричневого цвета, слегка ловящую болезненный свет сквозь тучи и отражающую его скромным сиянием.  -Это раухтопаз, скорее всего. Да, он.  -Вы так хорошо камни знаете… Не подскажите, вы из этого лагеря? Указываю пальцем на пестреющие палатки, группой стоящие чуть дальше.  -Да. Экотуристический лагерь. На поезде сюда добрались.  -А когда вообще лучше всего собирать аметисты?  -Во время отлива. Он вечером всегда.  Мне дарят отколотый от породы кварц. Мы прощаемся.  Вид на Белое море из окна машины скрывается цепью деревьев. Не успев далеко отъехать от его побережья, уже испытываю тоску. Хочется прилечь у ствола сосны, на перине мха, и наблюдать, как чернеет небо, рассыпаясь драгоценными звездами.  Вновь мелькает безбрежная вода. Начинается отлив. И в его отступлении чувствую, как море дает мне обещание: ждать, верно ждать моего возвращения. Клятву искать из тысячи глаз именно мои, пусть хоть минуя годы.  Проводишь меня?  Я хочу в последний раз Вздохнуть.  Сладкий воздух пленя,  Пробудит в глазах моих суть.  Так ты смотришь на мою улыбку,  Печально, с горем прощаясь.  Помнишь, как прижалась я к лытку?  Моля со слезами остаться со мной.  Буду стирать всë наваждение. За слоем слой. Остановится колёс шумный ход.  И снова увидишь восход.  Умирать от тоски мой удел.  Лист всё ещё бел.  Не решусь написать,  Получая ответ, Ласкаемый кровью твоих ран. Говорят мне, это срам.  Говорят мне, кричать тебе в след Слова обжигающие.  Не могу прекратить Мысли, о тебе слагающие.  А верность твоя уставала мне льстить.  Сколько прошло, лет пять?  И опустилась клятва,  Честность обращая вспять.  Предательство на мне словно язва.  Не видел больше я свет.  Только тело твоё в сознании плещет. Прошло много лет.  Руки мои не рисуют более талию,  Губы не касаются девичьих уст.  Обманом травя,  Дорогу дала спасению.  Оживила едва,  Искренним смехом.  Кто сказал тебе,  Что привязанность моя  Убьётся войной?  Имя твоё шепча,  Дёргал отчаянно головой. Свойственно было,  Сопротивляться мне этим языкам.  Только тоска, так больно кололо Чувства протыкая нещадно.  Под силу мне было,  Удушить мёртвой тишиной голоса.  Солнце должно коснуться, светлого волоса.  Сломившись, слаба я была,  Иль суждено страдания причинять?  Поскорее же хочется снять,  Подаренные, мною хранимые ласки.  Не стоят они той тоски,  Страстно дышащей между нами.  Пять лет. Всю тяжесть  Не описать мне словами.  Расстаться навечно,  Придётся беспечно.  Огласят о победе,  Радостную весть.  На парапете,  Трудно сдержать вольный бег.  Только не ждёт более радость,  Нет больше слов о любви.  Пальцы остановят,  Прикосновения моего слабость.  Не трепещет более что-то в груди. Примечания: Гардарика - древнескандинавское название Руси. Хирд - боевая дружина в Скандинавии эпохи викингов. Хольд - воин высокого ранга, наиболее опытный дружинник. Дренг - молодой воин без земель, младший дружинник. Гандвик - скандинавское обозначение Белого моря.